2.2. Змееборческий мотив в творчестве Пушкина

В своем творчестве к змееборческому мотиву Пушкин обращался, несколько раз.

В пьесе "Борис Го­дунов" (1825г.) важны мотивы, проходящие как бы между прочим. В середине драмы есть сцена 13, "Ночь. Сад. Фонтан". Здесь происходит объяснение Самозван­ца с Мариной Мнишек. Сцена завершается словами Самозванца:

Нет — легче мне сражаться с Годуновым

Или хитрить с придворным езуитом,

Чем с женщиной - черт с ними; мочи нет.

И путает, и вьется, и ползет,

Скользит из рук, шипит, грозит и жалит.

Змея! змея! — Недаром я дрожал.

Она меня чуть-чуть не погубила.

Но решено: заутра двину рать.[42]

В этот момент Григорий Отрепьев предстает в виде своеобразного змееборца.

Исследователь С. Сендерович, говорит о том, что в поддержку этой пока еще мало разработанной гипотезы можно добавить, что Пушкин мог сознавать народное сближение имен Георгий и Григорий, а также сходство - иконных образов (стоящих фигур) Стратилатов Георгия Победоносца и Димитрия Солунского, покровите­ля царевича Димитрия. Таким образом, «православное сознание, задающее индивиду его тип в образе тезоименитого святого, поз­воляет Самозванцу, знакомому с практикой пе­ремены имени, отождествить себя с законным самодержцем путем мифологичес­кого, фольклорного присвоения имени».[43]

Воплощением результатов историософских размышлений всей жизни Пушкина явилась его, последняя поэма "Медный всадник" (1833г.) Посвященная размышлениям о русской исто­рии, она сосредоточена на образе Петра I. Однако в центре по­эмы не собственно Петр, а памятник Петру — это заявлено на­званием поэмы. Медный Всадник является в поэме Пушкина символом. Рисунки в ру­кописях поэмы свидетельствуют о том, что поэт был зачарован образом Медного Всадника не менее чем герой его поэмы. Он даже интересовался историей памятника.

В поэме начисто отсутствует упоминание о змее. Но Петр не только предстает в поэме как "Кумир на бронзовом коне", безумный Евгений бросает ему фразу, в которой называет его чудотворный. "Чудотворный" сказано саркастически. Это определение означает не только, что чудо не удалось, но "кумир", - названный строителем чудотворным, — это указание на кощунственную подмену священного профанным. Здесь речь идет не о Петре, а о статуе, здесь образ профанный предстает как самозванец, вытеснивший образ чудотворца.

Рассуждая на эту тему, исследователь С. Сендерович говорит о том, что то странное обстоятельство, что змей в поэме не упоминается, может быть, ча­стично объяснено характером пушкинского мы­шления. Рукописи поэмы представляют еще один аспект этой особенности пушкинского сознания.[44] В руко­писи есть великолепный рисунок, на котором памятник изображен в удивительной трансформации: прекрасно узнаются подно­жие, конь, змей под его ногами; отсутствует одна деталь: всадник. Его нет на этом изображении, но его присутствие легко прочитывается. Смысл этого удивительного рисун­ка может быть понят в связи с текстом поэмы — как его допол­нение. Петр – не змееборец, он воин, защищающий свою страну от любой опасности.

Мотив змееборчества у Пушкина имеет место, несомненно, но в его точном отношении к Георгию Победоносцу ограничен на­меками не на много более отчетливыми, чем у Фальконе. Петр на вздыбленном коне, топчущий змею, не может не напоминать о св. Георгии.

2.3. Образ Георгия Победоносца в рассказах Чехова

Об обращении А.П.Чехова к фольклору в научных исследованиях говорилось крайне редко, более того, авторы некоторых их них подчеркивали проблематичность самой постановки вопроса – Чехов и фольклор.

Н.И.Кравцов в учебно-методическом пособии «Русская проза второй половины XIX века и народное творчество»[45] также отмечал особенность чеховского фольклоризма, говоря о том, что, несмотря на то, что Чехов редко использует фольклор, он все своеобразно использует народнопоэтический материал.