Су­ще­ст­вен­но, что ста­ри­ки до­б­ро­воль­но от­да­ют един­ст­вен­ную дочь - "му­че­ни­цу", од­на­ко за­тем они не толь­ко срав­ни­ва­ют се­бя с си­ро­та­ми, но и ее отъ­езд в иное про­ст­ран­ст­во ос­мыс­ли­ва­ет­ся как по­хо­ро­ны: эта де­та­ли­за­ция ак­ту­а­ли­зи­ру­ет жерт­во­при­ноше­ние, свер­ша­е­мое цар­ст­вен­ным пер­со­на­жем "Чу­да свя­то­го Геор­гия о змие"[55]. В этой свя­зи очень ха­рак­те­рен ми­с­ти­че­с­кий ужас Ефи­мьи пе­ред сво­им хто­ни­че­с­ким су­п­ру­гом, вряд ли объ­яс­ни­мый вне вы­яв­ле­ния пра­во­слав­но­го ко­да рас­ска­за: "Она его очень бо­я­лась, ах, как бо­я­лась! Тре­пе­та­ла, при­хо­ди­ла в ужас от его ша­гов, от его взгля­да, не смела, ска­зать при нем ни од­но­го сло­ва".[56] Ва­си­ли­са же, на­хо­дясь в про­ст­ран­ст­вен­ной кар­ти­не это­го про­из­ве­де­ния в про­ти­во­по­лож­ном ар­хе­ти­пи­че­с­ком по­ле, так­же обна­жа­ет эти­мо­ло­гию сво­е­го име­ни и од­но­вре­мен­но уча­ст­ву­ет в ор­га­ни­за­ции вто­ро­го пла­на рас­ска­за: она "ца­ри­ца", ли­шив­ша­я­ся до­че­ри — по­доб­но ца­рю из "Чу­да святого Ге­ор­гия о змие".

Бук­валь­но все в этом про­из­ве­де­нии как буд­то под­го­тав­ли­ва­ет чи­та­те­ля к мыс­ли о не­воз­мож­но­с­ти чу­да в про­за­и­че­с­ком ми­ре. Од­на­ко чу­до, тем не ме­нее, про­ис­хо­дит: ро­ди­тель­ское бла­го­сло­ве­ние до­хо­дит до Ефи­мьи, ко­то­рая "дро­жа­щим го­ло­сом про­чла пер­вые стро­ки. Про­чла и уж боль­ше не мог­ла; для нее бы­ло до­воль­но и этих строк, она за­ли­лась сле­за­ми ."[57] Исследователь В. И. Тю­па в работе «Художественность Чеховского рассказа»[58] ука­зы­вает на цен­т­раль­ное со­бы­тие рас­ска­за: "аб­сурд­ное пись­мо, ко­то­рое ни­как не мог­ло осу­ще­ст­вить со­еди­не­ние душ, тем не ме­нее, вы­пол­ня­ет свою мис­сию". Ес­ли анек­до­тич­ность рас­ска­за лег­ко об­на­ру­жи­ва­ет­ся на по­верх­но­ст­ном уров­не его со­дер­жа­ния, то прит­че­вое на­ча­ло та­ит­ся в глу­би­нах пра­во­слав­но­го под­тек­с­та про­из­ве­де­ния.

Благодаря этим работам, от­кры­ва­ет­ся не­ве­до­мый Че­хов, уко­ре­нен­ный в рус­ской на­род­ной ре­ли­ги­оз­ной тра­ди­ции. Ис­сле­до­ва­тель вы­де­ля­ет об­раз Ге­ор­гия По­бе­до­нос­ца как од­ну из до­ми­нант­ных фор­мул для рус­ско­го хри­с­ти­ан­ско­го со­зна­ния, став­шую "ради­ка­лом" оте­че­ст­вен­ной куль­ту­ры.

2.4. Святой Георгий в поэзии XX века

Для поэзии XX века характерен мотив воскресения из мертвых. О способности св. Георгия если не воскрешать, то по крайней мере исцелять говорится в стихотворении Николая Гумилева «Видение», которое входит в сборник 1916 г. «Колчан». Истомленный болезнью человек с восторгом видит, как из мрака ночи выходят к нему «святой Пантелеймон и воин Георгий».[59] Сначала к больному обращается великомученик Пантелеймон и обещает ему исцеление.

И другу вослед выступает Георгий (Как трубы победы, вещает Георгий): «От битв отрекаясь, ты жаждал спасенья, Но сильного слезы пред Богом неправы, И Бог не слыхал твоего отреченья, Ты встанешь заутра и встанешь для славы».[60]

И когда исчезли два святых друга, «два яркие света», больной встал «с надменной улыбкой, с весельем во взорах / И с сердцем, открытым для жизни бездонной». Слово «надменный» в таком контексте странно: трудно соотнести такую улыбку с явлением угодника Божия. Но факт остается фактом: св. Георгий выступает здесь таким же целителем, как и великомученик Пантелеимон.

Есть в русской поэзии ХХ в. и произведения, обращенные непосредственно к Чуду Георгия о Змии. Таково стихотворение Ивана Бунина «Алисафия» (1912). Сюжет вполне фольклорен: отец выдает Алисафию за морского Змея; братья, несмотря на ее мольбы, бросают ее на морском берегу и возвращаются к мачехе.

Вот и солнце опускается В огневую зыбь помория, Вот и видит Алисафия: Белый конь несет Егория. Он с коня слезает весело, Отдает ей повод с плеткою: – Дай уснуть мне, Алисафия, Под твоей защитой кроткою.[61]