Раскрытию «библейского» подтекста посвящены статьи профессора Йельского университета Р.Л.Джексона. То, что Чехов был человеком нерелигиозным, признается большинством западных исследователей, и в работах Р.Л.Джексона речь идет не о религиозности Чехова, а об обращении к моральной символике и поэтической образности Библии. Ни у кого не вызывает сомнения, что Чехов с детства ориентировался в церковных текстах, это замечает Чудаков А. П. в своем труде «Мир Чехова: Возникновение и утверждение»[46]

Сложность и многозначность подтекста в чеховских рассказах, соединение в них христианской мифологии и фольклорных мотивов раскрывает американский ученый С.Сендерович в статье «Чудо Георгия о змие: история одержимости Чехова одним образом».[47] Главная мысль Сендеровича заключается в том, что в творчестве Чехова можно выделить несколько групп (семейств) произведений, которые объединяет не общая тема, а родство второго глубинного символического плана, почти недоступного, неуловимого, если эти произведения рассматривать в отдельности. Сендерович исследует ряд произведений, которые он называет георгиевскими. К этому ряду автор относит 12 произведений, написанных за десятилетие с 1882 г. по 1891 г. («Зеленая коса», «Корреспондент», «Цветы запоздалые», «Припадок», «Егерь», «Циник», «Тайный советник», «На пути», «Каштанка», «Степь», «Леший», «Дуэль»).

С.Сендерович отмечает, что мотив чуда Георгия о Змие по-разному включается в текст произведений Чехова:

1. Упоминание образа (иконы) Георгия Победоносца («На пути»).

2. Разработка ситуации (сюжета) («Зеленая коса»).

3. Использование имени святого в ситуации чуда («Тайный советник», «Степь»).

Но почти во всех случаях происходит метаморфоза Чуда, его пародийная инверсия.

В че­хов­ском рас­ска­зе "На свят­ках", в пер­вом же пред­ло­же­нии — "«Че­го пи­сать?» — спро­сил Егор и умок­нул пе­ро" [48]— ма­ни­фе­с­ти­ру­ет­ся осо­бый "ге­ор­ги­ев­ский куль­тур­ный ком­плекс" как осо­бая смыс­ло­вая па­ра­диг­ма. По мне­нию С. Сен­де­ро­ви­ча, за транс­фор­ма­ци­ей об­ра­за Ге­ор­гия По­бе­до­нос­ца, при­вед­шей к его де­ка­дан­су сто­ит "де­гра­да­ция со­зна­ния, при­ча­ст­но­го"[49] это­му мо­ти­ву. Хо­тя ис­сле­до­ва­тель рассма­т­ри­ва­ет рассказ "На свят­ках" чрез­вы­чай­но бег­ло, для обосно­ва­ния идеи "дегра­да­ции" об­ра­за Ге­ор­гия По­бе­до­нос­ца это про­из­ве­де­ние име­ет осо­бое зна­че­ние: его ис­тол­ко­ва­ни­ем за­вер­ша­ет­ся ос­нов­ная часть мо­но­гра­фии уче­но­го.

Не­об­хо­ди­мо со­гла­сить­ся с С. Сен­де­ро­ви­чем в том, что уже упо­ми­на­ние име­ни ге­роя чрез­вы­чай­но су­ще­ст­вен­но. Ведь пред­став­ле­ние о Его­ре толь­ко как оли­це­тво­ре­нии по­ш­ло­с­ти ("Это бы­ла са­ма по­ш­лость, гру­бая, над­мен­ная, не­по­бе­ди­мая ."[50]) слиш­ком по­верх­но­ст­но, что­бы от­но­сить его к сфе­ре ав­тор­ско­го со­зна­ния. Меж­ду тем, в от­кры­ва­ю­щем текст пред­ло­же­нии при­сут­ст­ву­ет не толь­ко за­дан­ная име­нем ге­роя не­яв­ная от­сыл­ка к об­ра­зу свя­то­го Ге­ор­гия, но и не­ко­то­рые иные его ат­ри­бу­ты. Так, упо­ми­на­е­мое в этой фра­зе "пе­ро" — это суб­ли­ми­ро­ван­ный ху­до­же­ст­вен­ный ана­лог копья святого, которое разит змия. Более от­чет­ли­во дан­ная ал­лю­зия про­сту­па­ет в по­сле­ду­ю­щем изо­б­ра­же­нии че­хов­ско­го ге­роя: "Егор си­дел за сто­лом и дер­жал пе­ро в ру­ке".[51]Су­ще­ст­вен­но, что эта фра­за пред­став­ля­ет со­бой пер­вый соб­ст­вен­но ви­зу­аль­ный "кадр". "Сол­дат­ский" лек­си­че­с­кий пласт, пре­об­ла­да­ю­щий во внеш­не бес­смыс­лен­ных фра­зах его пись­ма Ефи­мье, так­же от­сы­ла­ет к хри­с­ти­ан­ско­му про­об­ра­зу Геор­гия–во­и­на, при­чем он про­яв­ля­ет се­бя не толь­ко в пись­мен­ной, но и в уст­ной ре­чи: "Есть. Стре­ляй даль­ше".[52] Тем са­мым запи­сы­ва­е­мая "пе­ром" Его­ра речь ос­мыс­ли­ва­ет­ся в ка­че­ст­ве дей­ст­ви­тель­но­го ору­жия, ко­то­рым мож­но по­ра­зить вра­га. Со­от­вет­ст­вен­но конь Ге­ор­гия По­бе­до­нос­ца "пре­вра­ща­ет­ся" в та­бу­рет Егора. При этом со­хра­не­ны не­ко­то­рые осо­бен­но­с­ти по­сад­ки имен­но кон­но­го во­и­на: "Он си­дел на та­бу­ре­те, рас­ки­нув ши­ро­ко но­ги ."[53] Ес­ли Егор — это не­долж­ный (про­фан­ный) Ге­ор­гий По­бе­до­но­сец, то зять Ан­д­рей Хри­сан­фыч, пе­ре­нес­ший Ефи­мью из род­но­го де­ре­вен­ско­го то­по­са в чу­жой для нее "во­дя­ной" мир, столь же про­фан­ный ана­лог змия, сте­ре­гу­ще­го свою жерт­ву, "одо­леть" ко­то­ро­го и пы­та­ет­ся сво­им пись­мом Егор. Ха­рак­тер­но, что этот пер­со­наж име­ет не­ко­то­рые "зме­и­ные" ат­ри­бу­ты. Так, са­по­ги, ко­то­рые "бле­с­те­ли как-то осо­бен­но", мо­гут быть ис­тол­ко­ва­ны как бле­с­тя­щая че­шуя змия. В том же се­ман­ти­че­с­ком "зме­и­ном" по­ле зна­че­ний мо­жет быть прочи­та­но и фи­наль­ное вы­тя­ги­ва­ние пер­со­на­жа в од­ну ли­нию: "Ан­дрей Хри­сан­фыч вы­тя­нул­ся, ру­ки по швам ."[54]